Сегодня 25 июля 2017 г., вторник, 01:58USD 59.65 0.7247EUR 69.47 +0.8085
Статьи газеты «Мир новостей»

Круги ада Иннокентия Смоктуновского

16 мая 2013
hits 1120
Круги ада Иннокентия Смоктуновского

К 65-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ НАД ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИЕЙ

Он не должен был вернуться с войны. Штрафбат, Курская дуга, фашистский плен, партизанский отряд, снова фронт - это было слишком много для одного. Но он прошел и выжил. И сыграл на сцене и в кино столько выдающихся ролей, как ни один другой российский артист. На его счету около сотни киноролей и почти в три раза больше театральных. Может, потому и хранила его судьба, что он был гением?

Характер у Смоктуновского, как, наверное, и у всех гениев, был тяжелым. Помнится, в бытность мою членом бюро Всероссийского театрального общества мы очень плотно общались с артистами МХАТа, который еще был неразделенным. Дружбе нашей благоволил сам Олег Николаевич Ефремов, который искренне был убежден: союз искусства и труда есть столбовая дорога для всей отечественной драматургии. Остальное - дорожки, которые вреда, конечно, не приносят, не говоря уже о пользе, но по ним особо не находишься. Поэтому Московский Художественный времен Ефремова, когда на сцене фырчали и гудели домны, дружил со многими трудовыми коллективами, а все ведущие актеры регулярно проводили в ВТО творческие вечера под патриотическим девизом “Союз искусства и труда”.

Только Смоктуновский отказывался с нами сотрудничать. Я напрямик поинтересовался у Ефремова, почему Иннокентий Михайлович сачкует. “Понимаешь, Михаил, он физически не переносит любой шефской работы, всяких выдергиваний для встреч со зрителями. И бесплатной игры не терпит. Так что лучше оставь ты его в покое”. Ах так, возмутился я, тогда молодой и горячий. И однажды попробовал самостоятельно поговорить со Смоктуновским. Думалось, что рафинированный интеллигентный артист - милейший и добрейший человек. Оказалось, что я ошибался. Иннокентий Михайлович с ходу послал меня по известному русскому адресу.

В очередной раз судьба свела нас, когда во времена недолгого правления Черненко редакция одной из газет решила забросить на родину генсека в Красноярский край большой творческий десант. Пригласили и меня как внештатного военного корреспондента. Перед отлетом мы по старинной комсомольской традиции изрядно набрались. Крепкие напитки, как известно, ослабляют волю, но крепят наглость. Когда в салоне самолета я нашел свое место и увидел, что рядом сидит Смоктуновский, то злорадно подумал: “Ага, мы тоже, оказывается, своим принципам изменяем...” и полез с расспросами. Но хмель хорош, когда и твой собеседник под градусом, а Смоктуновскому подвыпивший майор был противен изначально. Заметив: “Жаль, что нам так и не удалось послушать начальника транспортного цеха”, я гордо удалился в хвост самолета.

Оказалось, к газетной акции Смоктуновский никакого отношения не имел. Он прилетал в Красноярск на похороны очень близкого человека. Узнал об этом, уже возвращаясь домой. Перед посадкой снова увидел артиста, который прощался с мужчиной и женщиной. Как только они расстались, я быстренько смотался к провожающим. Дело в том, что я забыл отчество Смоктуновского, а хотелось извиниться за свое нетрезвое хамство. В это трудно поверить, кто-то скажет: “Врет!”, но в самолете мы снова сидели рядом. На этот раз подвыпившим был уже Иннокентий Михайлович. И совершенно в другом настроении. Внимательно рассмотрев мой билет, он заметил: “Мистика какая-то!” Некоторое время мы оба молчали, а потом я достал красноярскую сорокаградусную...

Мы общались все долгие часы полета в Москву. Говорил преимущественно Иннокентий Михайлович, а я лишь изредка вставлял вопросы. Наверное, тогда Смоктуновскому просто не хотелось остаться наедине со своими мыслями. Вот лишь некоторые фрагменты из его рассказа...

- Родился я в селе Татьяновка Томской области. Родители бежали от деревенского голода сначала в Томск, потом в Красноярск. Отец устроился работать грузчиком в порту, в нем два метра росту было и силой обладал исключительной. Мать нашла место на колбасной фабрике. Когда в наших краях случился второй повальный голод 1932 года, нас с братом Володей отдали на воспитание родной сестре отца, Надежде Петровне. Она своих детей не имела, поэтому всю душу в нас вложила. Тем не менее из-за бедности мне пришлось школу бросить и учиться сначала на фельдшера, потом на киномеханика...

Помню, как в 41-м провожал отца на фронт. Глядел на него и думал: это какая же большая мишень для фашистов будет. Вскоре на него пришла похоронка. Меня в тот день как раз в армию забрали. Направили в Киевское пехотное училище, но быстро исключили за то, что в учебное время я собирал с голодухи оставшуюся в поле картошку. Сорвали курсантские нашивки и отправили в штрафбат на Курскую дугу. Большего пекла в жизни мне не довелось видеть. Однако два года я провоевал без единой царапины. А потом попал под Каменец-Подольском в окружение...

Плен - это было наподобие ада. Нас кормили баландой, сваренной из невыпотрошенных кишок животных. Так прямо с дерьмом и варили. А человек, простите, это тоже такое животное, что если очень хочет есть, то редко к еде принюхивается. В это же самое время к нам приходили агитаторы, звавшие в армию Власова. Перед беседой угощали шоколадом. После каждой такой “шоколадной” обработки из лагеря в РОА уходили до взвода - полтора. Мне тоже предлагали там службу. Не хвастаюсь и не горжусь тем более, но у меня даже мысли не шевельнулось: предать социалистическую Родину. Я именно так тогда и думал о Родине - социалистическая и с большой буквы. Поэтому каким-то чудом и сбежал из лагеря, когда нас вели к печам, сжигать. Нырнул под мост и затаился там, покуда вся колонна не проследовала.

Благодаря какому-то наитию добрался до поселка Дмитровки, постучался в ближайшую хату, мне открыли, я сделал шаг и упал без сознания. Меня за месяц выходила, на ноги поставила баба-хохлушка Васька Шевчук. Из этого поселка я отправился к партизанам.

Войну закончил сержантом под Берлином, в городке, название которого помнить буду всю жизнь: Гревесмюлен. Был награжден второй медалью “За отвагу”. А первую, к которой меня представили еще в 1943 году, когда я выполнял обязанности связного 212-го гвардейского полка, получил почти полвека спустя. Тот факт, что я находился один месяц и четыре дня в плену, потерял уже былую остроту. Медаль я заработал не потому, что был такой уж смелый или подвиг какой совершил, а благодаря росту. Нужно было с донесением перейти протоку на Днепре вброд. А во мне тогда было метр восемьдесят четыре, да нет - все метр восемьдесят пять. Я же в молодости не сутулился, как мой Деточкин. Во взводе длиннее меня не оказалось. Вот на меня выбор и пал.

После войны для меня, бывшего пленного, были закрыты для посещения тридцать девять городов Советского Союза. Но в Красноярск вернуться разрешили, поскольку там прежде жил. Сначала хотел определиться в лесотехнический институт, но в итоге поступил в театральную студию, откуда меня выгнали за драку. Больше специального образования не получал нигде, чем меня всю жизнь отдельные доброхоты попрекали. Поехал я в Норильск, где директор местного театра набирал труппу. Кстати, это он заставлял меня изменить мою фамилию Смоктуновича на псевдоним Славянинова. Я не соглашался, он угрожал меня уволить, тогда с обоюдного согласия сделали мою фамилию Смоктуновский. Проработал я там четыре года. Здоровье изрядно подорвал, потому что мне категорически противопоказаны условия Крайнего Севера. Норильск наградил меня целым букетом болезней, а уже в Москве туберкулез догнал. Зато и школу прошел замечательную. Ведь в Норильске работали в основном заключенные актеры со всего Союза. Такое созвездие талантов можно было встретить разве что во МХАТе.

После Норильска началась моя бродяжья жизнь. Работал в театрах Махачкалы, Сталинграда. Кое-какое имя у меня уже было. За десять провинциальных лет я успел сыграть свыше пятидесяти ролей. Меня вызвали в Москву, в “Ленком”, но потом не приняли. Точно так же, как не приняли впоследствии в театры сатиры, драмы и комедии, Станиславского, Советской армии. Всего восемь театров от меня отказались. Пришлось попросту бомжевать. Несколько месяцев я жил в Москве без денег, без прописки, без работы. Тогда же встретил девушку Соломку (Суламифь Михайловна. - М.З.), ставшую впоследствии моей женой. Она помогла мне устроиться на работу в Театр-студию киноактера. С той поры меня стали приглашать и на работу в кино. Товстоногов, кстати, меня на экране приметил и к себе в БДТ пригласил. Он говорил: “У вас, Кеша, глаза Мышкина”.

Но труппа меня не понимала, не жаловала. Судачили о моей театральной “неграмотности”, “необразованности”. Говорили, что в Мышкине я просто играю самого себя, то бишь неврастеника, а мастерства у меня - никакого. Козинцев тогда пригласил меня на Гамлета безо всяких проб. А в театре возмутились: нельзя играть в кино и на сцене одновременно. Другим можно, мне нельзя. Я и ушел.

- Что у вас получилось лучше - Гамлет или Мышкин?

- Обе роли получились. Во-первых, потому, что у меня там и там были хорошие помощники: Шекспир и Достоевский. Во-вторых, я сыграл эти персонажи в том возрасте, в котором их должно играть. Лоренс Оливье еще в 66-м году спросил меня: “Сколько вам лет?” - “Сорок два года”. - “О, успел, повезло! Потом сердце не выдерживает подобной нагрузки”.

- Вы часто играли гениев. А себя гением не считаете?

- Вопрос на самом деле сложнее, чем вы думаете. На его серьезное обсуждение понадобилось бы много времени. Скажу так: я очень способный человек, которому посчастливилось заниматься тем, к чему рожден был и провидением сподоблен. У меня же за плечами - Гамлет, Мышкин, царь Федор, Иванов, Иудушка Головлев, Деточкин, Чайковский, Моисей Моисеевич из “Степи”, Циолковский, Плюшкин, Илья Куликов из “Девять дней одного года”. Со мной рядом встать сейчас трудно, если вообще возможно, еще и потому, что я очень работоспособный. Я вкалываю как ломовая лошадь, как мужик на своей собственной пашне. Я, если хотите, и есть мужик, у меня корни посконные. Но я - мужик-лидер, редкое сочетание по нынешним временам. А еще я чрезвычайно везучий человек. Одна война чего стоит. Там сонм смертей мимо меня пролетели и не задели. Я на фронте, видит Бог, ничего или почти ничего не боялся, потому что был молод и бесшабашен, как отец. Да и терять мне по большому счету нечего было. А вот потом, уже в гражданской жизни, часто трусил и вспоминаю о таких случаях со стыдом. Но тогда я уже отвечал за жену, за дочь...

Мы покинули самолет и вышли на площадь перед аэропортом в надежде поймать такси. Однако, когда подсчитали имеющуюся наличность, с грустью обнаружили: в поездке сильно оба поиздержались, и на машину не хватит. Сели на электричку, доехали до Павелецкого вокзала. Иннокентий Михайлович, уйдя в себя, молчал. О чем думал, я понял, когда уже прощались.

- Войну я часто вспоминаю, - сказал он, будто и не прерывался разговор. - Она возникает перед глазами какими-то обрывками, клочьями, что ли. Но до последнего своего дня не забуду, как мои товарищи расставались с жизнью. Потери были страшными. В одном бою в польском сельце из ста пятидесяти человек в живых нас осталось четверо. Тогда моим в Красноярск пришло извещение, что сержант Смоктунович пропал без вести. Лет сорок спустя после того случая я ездил в Польшу на место своего самого тяжелого боя. Разыскал деревеньку и бродил по тому страшному двору, где меня чуть не убили, пытался вспомнить имена товарищей... Нет, ангел-хранитель у меня определенно есть...

И пошел, сутулясь, к метро. Таким и остался в моей памяти Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии и Государственных премий РСФСР. Солдат Великой Отечественной.

Михаил Захарчук


Просмотров: 1120
Поделиться

Полезная информация

Загрузка...
Следующая новость Отец ответил за сына


Загрузка...
Комментарии (0)

Добавить комментарий

Содержание комментариев на опубликованные материалы является мнением лиц, их написавших, и может не совпадать с мнением редакции. MIRNOV.RU не несет ответственности за содержание комментариев и оставляет за собой право удаления любого комментария без объяснения причин.